|
Большинство социально неустроенных людей составляют психически неполноценные люди, которые, будучи лишены по тем или иным обстоятельствам поддержки со стороны семьи и общества, оказываются между проезжей дорогой, работным домом и тюрьмой.
По Э.Крепелину
Ненадлежащее воспитание само по себе может так исковеркать процесс формирования личности, что социальное отчуждение станет логичным и естественным его завершением, однако в большинстве случаев обстоятельства были не настолько драматичны, чтобы быть вовсе непреодолимыми. Чаще всего выход из ситуации можно было найти (что и делают те, кто умен, силен и активен), но этому препятствовал недостаток адаптивных ресурсов.
Так что если углубляться в причины так называемого неконструктивного поведения, то там всегда можно найти влияние «ограниченных психических возможностей». Организм, мозг, психика, характер, личность выступают в качестве участников воспитательной ситуации, и их роль и значение не следует преуменьшать. В этой главе мы рассмотрим, как носители тех или иных отклонений реагируют на типичные издержки воспитания с учетом специфики возрастной психологии и педагогических ожиданий к человеческому фактору.
Движение мысли мы предлагаем подчинить определенной логике, следуя традиции, заложенной во второй главе книги:
• фактор почвы, то есть те недостатки психической средовой адаптации, которые делают ребенка недостаточно восприимчивым к традиционным формам обучения и воспитания;
• издержки ненадлежащей воспитательной ситуации, вынуждающие приноравливаться к трудной жизненной ситуации;
• актуальное переживание (паттерн), окрашенное фрустрационным напряжением и вынуждающее искать пути и способы освободиться от дискомфорта в отношениях с окружающими;
• вектор стремления (драйв) найти выход из неблагоприятной ситуации с учетом возрастной специфики в выборе средств и возможностей;
• способ психологической защиты, позволяющей «в обход» источника фрустрации адаптироваться неконструктивным образом.
В завершение делается прогноз относительно вероятности тех или иным комплексов, которые причинно связаны с тенденцией психологической защиты, более или менее типично присущей данному сочетанию почвы и ситуации.
Иначе думающие (умственно отсталые)
Дети с ограниченными умственными возможностями в отличие от взрослых, которые могут спокойно жить в привычной обстановке, не напрягая интеллект, вынуждены каждый день усваивать что-то новое. И не просто узнавать, а развивать при этом определенный способ познания так, как это требует школьная программа. А в последней все нацелено на развитие отвлеченного мышления с его умением отрывать абстракт от образа и управлять движением представлений согласно общим правилам. Это не всем доступно. Во-первых, кому-то присуще мыслить образами (пралогично, кататимно, архаично). Они хуже учатся, но лучше адаптируются к жизни. И пока практические навыки (в чем они сильнее), особо не нужны, им приходится чувствовать себя инакомыслящими. С неизбежным отчуждением от основного дела (учебы), которым занят коллектив. Их привычно (с подачи детских психоневрологов) называют детьми с задержкой психического развития, хотя речь идет всего лишь о задержке темпов обучения (программу начальной школы им рекомендуется проходить в течение четырех, а не трех лет). Но мы оставим за ними традиционную аббревиатуру ЗПР. Во-вторых, дети с так называемой «пограничной умственной отсталостью», когда на недостаточность отвлеченного мышления наслаивается дефицит воображения. Здесь ведущую роль играет слабость познающей воли, побуждающая останавливаться в развитии, как только наступает адаптация к условиям жизни. Потакать им и полагаться на их собственную инициативу и ответственность нельзя. Умственное развитие приходится все время подталкивать. Условно мы их обозначили словом «тугодумы». В-третьих, просто недалекие умом, где память и шаблон заменяют воображение и интеллект (умение на основе имеющегося знания создавать новое). Но поскольку из них получаются примерные ученики (трудности появятся при столкновении с нештатными жизненными ситуациями), мы этот вариант рассматривать не будем, а ограничимся лишь упоминанием о нем. И, естественно, в наш реестр мы не включили так называемые вторичные расстройства умственного развития (по классификации Г.Е.Сухаревой): а/ задержка темпов психического развития вследствие неблагоприятных условий воспитания; б/ при длительных астенических состояниях; в/ в связи с инфантилизмом; г/ из-за поражения слуха, зрения, речи, чтения и письма; в/ по причине психического заболевания [1]. Психологию индивидуальных различий по перечисленным параметрам мы будем рассматривать в соответствующих разделах.
Тугодумы
Как отметил в свое время В.М. Лупандин, когда основной причиной умственной отсталости выступает познающая воля, ребенок нуждается в разумной и рациональной стимуляции развития [2]. Лучше всего, как показала в своих работах Л.С.Славина, когда методы стимуляции окрашены положительными эмоциями, но на практике это получается не то чтобы не всегда, а почти никогда [3]. Умение деликатно подтолкнуть другого человека к желательной тебе цели редко встречается среди людей. Гораздо ча-ще мы предпочитаем нажать, заставить, приказать, не особо церемонясь с самолюбием того, с кем можем позволить себя вести таким образом. Особенно с детьми. Поэтому привычка к тому, что с тобой могут говорить раздраженным тоном, не скрывать разочарования, принуждать к тому, что неинтересно - вечный спутник того, кто с детства попал в условия педагогической деприеации. Их актуальное переживание (паттерн) будет ожиданием унижения, окрашенным чувствами, которые сопровождают фрустрацию неудачника. С вполне понятным стремлением снискать расположение к себе обходным путем (пресловутая сердечная привязанность примитивных умом натур вдохновляла романтическую натуру художников слова во все времена). Психологическая защита компенсаторно-уступчивым способом, усвоенная с детства, нередко принимается за сам характер (разочарование приходит позже). При этом отвращение к культуре, цивилизации и прогрессу, от которых с детства человек привык ждать одни неприятности, повышает ценность семейных отношений, что выгодно отличает таких людей от честолюбивых эгоистов в глазах непритязательных супругов. Как заметил Ф.Фукуяма, «пустоголовые женщины в цене на Востоке». Однако сказанное в полной мере относится и к мужчинам. Комплекс аутсайдера хорошо компенсируется «прилипанием» (по Л.Зонди) к умному и независимому покровителю безотносительно пола. Естественно, если повезет в личной жизни. «Экологическая ниша» хорошо выручает в смысле адаптации. Но так бывает не всегда. Завышенные экспектации со стороны родных и близких могут преследовать человека если не всю жизнь, то достаточно долго. Тогда при первой возможности «тугодумы» уйдут в мир воображения по механизму «аутистического исполнения желаний». Жизнь на обочине в кругу привычных непритязательных впечатлений («наш уголок нам никогда не тесен»), когда уверенность в безопасности дается тем, что у тебя нечего взять, вполне приемлема для такого склада людей. И длится без особых проблем, если обстоятельства не поставят на грань выживания. Но это случается, как правило, не на заре жизни, а позже (депривация подразумевает определенные социальные гарантии). Путь из аутсайдеров в маргиналы хорошо описан художественной литературой, что позволяет не вдаваться в подробности такой трансформации защитных установок.
Наиболее уязвимым возрастом для детей такого склада бывает младший школьный. Пока игра была организована взрослым человеком, «упертые» не чувствовали особого давления, хотя сверстники и давали им почувствовать свою неприязнь. Во всяком случае, возможность играть с теми, кто помладше, сильно скрашивала огорчения текущей жизни. Но с началом учебы, где нужно действовать самому, дефицит инициативы и любознательности обнаруживает себя сразу. Особенно в так называемых престижных школах. А дальше многое зависит от позиции родителей. Взрослые берутся за воспитание всерьез, так как отлично понимают, что если их ребенок не поднимется до нужного уровня, он уйдет от них в примитивно живущее сообщество. А это обидно. Развитие начинают подталкивать любыми средствами. К сожалению, предпочтение отдается насилию. Пружина взаимного недовольства сжимается год от года. И как только отроческий, а тем более, подростковый возраст открывает ребенку перспективу улизнуть от гнета культуры, он этой возможностью, как правило, пользуется. По-разному, здесь многое зависит от характера.
В сравнительно примитивной по своим запросам среде давление со стороны педагогов компенсируется снисходительным отношением родителей, но тогда о педагогической депривации как таковой (мы берем крайние случаи, чтобы подчеркнуть самое типичное) речи нет. Если «тугодумов» с детства привлекают к наглядно-действенной работе, где пример переходит в навык, минуя необходимость усваивать теорию, а то, что усвоено, сразу может найти практическое применение (обучение ремеслу), психическое напряжение все равно в какой-то мере остается (сообразительность нужна везде), но успехи в зоне ближайшего развития вполне досягаемы и фрустрационное напряжение хотя и мучает, но не в такой степени.
В условиях семейной изоляции у «тугодумов» появляется возможность уйти от напряжения, которое их преследует в школе. Это дается ценой ограничения потока информации, то есть субъективно хорошо, но объективно плохо. И если родители не жалеют времени и сил (а для воспитания детей такого склада нужно запастись изрядным терпением) на формирование навыков практического свойства, адаптивные возможности, хотя и на ограниченном пространстве, позволяют «чувствовать почву под ногами». Если невротичные, психопатичные, умственно недалекие взрослые заняты исключительно своими проблемами выживания в мире, которому они не доверяют, отчуждение от системы и среды бывает непродуктивным и ничем не компенсируется. Избегать, ничего не строя, - верный путь к социальной изоляции. Тогда актуальным переживанием (паттерн) выступает желание ни во что не вмешиваться, кроме ни к чему не обязывающей игры. Так называемый «вторичный инфантилизм», дополняя недостаточность ума, останавливает развитие на стадии аффилиативных привязанностей. Остаться по-детски беззащитным становится драйвом, обещающим безопасность бытия. И столь же логично появление защитной тенденции -переносить тревожные опасения на культуру в целом, где система и среда (общество) живут по своим непонятным и непостижимым правилам. Позиция «отщепенца за чьей-то спиной», приобретенная в школьные годы, определяет стиль и манеру поведения на всю оставшуюся жизнь.
Пока родители в той или иной мере страхуют от явной неуспеваемости в начальной школе, проблемных ситуаций в какой-то мере удается избегать, так что наиболее уязвимым возрастом является отроческий, когда, во-первых, единственного учителя сменяют многие, а во-вторых, сверстники начинают ревниво относиться к чужим успехам и не прощают незаслуженного поощрения, объявленного из самых наигуманнейших побуждений. Система начинает отторгать всерьез. Да и среда не торопится принять в свои ряды. Приходится искать приятелей среди таких же, кому во дворе не сладко, а деться некуда. Так появляется своеобразная прослойка «уличного племени», состоящая из детей отроческого возраста, которых друзьями назвать можно лишь в известном смысле. Особой сплоченности там нет, но они дрейфуют из одной квартиры в другую (во дворе хулиганы их теснят), после чего родители обмениваются украденными вещами. Но это позволяет сделать психологически очень важный шаг - подняться с уровня «экологической ниши» на уровень «исключения третьего» в механизмах психической средовой адаптации (дезадаптации). Теперь можно игнорировать школьные неудачи без особого напряжения.
Естественно, без системы не проживешь, и второй кризис начинается в подростковом возрасте, когда приходит время трудового обучения. Сейчас многое зависит от того, в какой мере родители готовы мириться со скромными жизненными перспективами своих детей. Ведь знаний для дальнейших успехов явно недостает и доставать не будет, так что выбор придется делать в пользу ремесла. Нередко это уводит подростка в другой круг общения, чьи нравы, порядки и традиции сильно отличаются от привычек, воспитанных семьей. Наступает третий кризис. Неумелый, неловкий и несообразительный человек в незнакомой среде редко приживается. Сам по себе он, будучи воспитан в обстановке изоляции, решать повседневные проблемы общения не приучен. Если повезет, супруг возьмет на себя родительские обязанности. Это относится и к мужчинам, и к женщинам. Если нет - придется возвращаться под покровительство семьи. Если и это недоступно (родители не могут принять или их уже не стало), вероятность оказаться среди людей маргинальной ориентации более чем вероятна. Конкретный выбор роли будет во многом зависеть от обстоятельств.
Самым неблагоприятным вариантом для «тугодумов» бывает ситуация запущенности, когда родители легкомысленно полагаются на школу и среду (будучи, как правило, сами недалекого ума). Теперь заботы выживания почти полностью «обескровливают» резервы психического развития, которых и без того изначально мало. Дети с раннего возраста чувствуют себя «загнанными в угол». В системе им никто не рад, а среда, кроме которой идти некуда, отводит глупым и беззащитным самые унизительные роли. В дошкольном возрасте они стараются осваивать уголки двора, где к ним не пристают активные сверстники или ребята постарше. Когда их несколько, образуется некая группа (как правило, разновозрастная), чьи нравы сильно напоминают зоосоциальную сплоченность. Это позволяет ослабить напряженность актуального переживания - ожидание агрессии с любой стороны. Естественно, такая мера не очень эффективна, поэтому у любого ребенка всегда наготове драйв - прилепиться к сильному, для которого они готовы принять на себя любую роль. Такой вектор психической средовой адаптации остается в самом фундаменте характера. Но в любом случае, брошенные на произвол судьбы или нашедшие покровителя (чаще всего - «доброго плантатора»), тугодумы, воспитанные в обстановке социальной и педагогической запущенности (жертвы небрежного воспитания), прочно усваивают навыки изгоя как форму психологической защиты. Отвергнутый семьей и системой человек, умственные возможности которого не позволяют самостоятельно противопоставить равнодушному миру силу воображения, перестает интересоваться культурой как таковой. Он как истинное дитя среды становится ее игрушкой, для которой, говоря словами М.Ларни, «счастье это сытый желудок, а любовь - раздражение нервных окончаний». Воспитание детей и служение обществу как ценности жизни просто не приходят ему в голову.
Конфликт с обществом дает о себе знать с началом обучения в школе, но надлом личностного развития начинается еще в дошкольный период. Если ребенок не посещает детский сад (а родителям не до его воспитания) или у воспитателей до него не доходят руки (блокированная эмпатий-ная потребность в раннем детстве тормозит аффилиативную, на которой базируется воспитательная ситуация), пробиться через слой педагогического равнодушия ребенку такого склада явно не под силу. Так что, придя в школу, он имеет гораздо больше шансов получить статус «озлобленного дезорганизатора», чем просто «небрежно воспитанный». Приноравливаться к системе ему просто не приходит в голову. Отставание в учебе закрепляет за ним эту характеристику. Дальнейший путь к социальному отчуждению будет мало отступать от вектора, намеченного в начальных классах, хотя реабилитационная педагогика (не очень популярная в нашей школе) и в состоянии многое исправить.
Архаично мыслящие (ЗПР)
Люди, мыслящие впечатлениями, вполне успешно адаптируются к обыденной жизни, где не требуется оперировать представлениями. Даже в мире науки, где, казалось бы, это качество непременно и обязательно, ка-татимно (пралогично) мыслящих людей предостаточно. Как заметил П.Б. Ганнушкин, «элементарно простые, примитивные люди, лишенные духовных запросов, но хорошо справляющиеся с несложными требованиями, без больших недоразумений работают в ремесле, торговле и даже в администрации» [4]. А предрассудки, которыми они «закрывают» любые бреши в недоступной им логике событий (пресловутый здравый смысл и житейский опыт) чаще всего не выходят за рамки общепринятых заблуждений. Однако в детстве людям такого склада живется неспокойно. Требования и ожидания школьной программы, которым хочешь - не хочешь нужно соответствовать, окрашивают чувственный фон жизни в тревожно-обидчивые тона. Анализируя работу «классов выравнивания», по замыслу предназначенных для того, чтобы дидактическими приемами ликвидировать отставание в учебе, И.Унт была вынуждена отметить, что изначальная идея скоро сдала свои позиции и «основной упор стал делаться на усвоение программы-минимум и растягивание сроков обучения». Другими словами, вместо реабилитационного возобладал дефектологический подход [5]. Перестроить работу самих учителей, побудить их опираться на сильные стороны психики и личности, маневрируя учебно-воспитательной тактикой, не получилось. В годы перестройки существовала даже Российская ассоциация педагогической реабилитации детей и подростков, которая стремилась инициировать в профессиональном сообществе дискуссию на эту тему, но школа твердо стояла и продолжает стоять на своем - его величество образовательный стандарт превыше всего. Естественно, нестандартно мыслящим детям приходится сначала перехитрить систему образования, а только потом заниматься собственной социальной адаптацией. Такова их судьба, и с ней приходится считаться.
Педагогическая деприеация, когда школьным оценкам придают слишком большое значение как учителя, так и родители, вызывает у детей чувство обиды и недоумения, так как присущий им ход мыслей не препятствует труду и общению, но почему-то отвергается официально. Ситуация, хорошо знакомая педагогам, работающим «на стыке культур», когда в интернаты привозят детей из сообществ с природоориентированным укладом жизни. Их бывает трудно заинтересовать любым отвлеченным знанием, так как воображение работает исключительно на деятельность. Требуется целая система неких промежуточных подкреплений, чтобы вызвать интерес к учебе и закрепить соответствующую мотивацию. Но в обычной школе, где учебно-воспитательная программа соответствует развитой цивилизации, рассчитывать на такой подход отдельным ученикам не приходится. Разве что в классах для детей с ЗПР учителя (вопреки пессимистическим выводам И.Унт) из гуманных побуждений захотят вызвать интерес к учебе, а не опуститься до «программы-минимум». В реальной жизни (а мы рассматриваем именно неблагоприятные обстоятельства по замыслу книги) актуальным переживанием становится пессимизм и недоверие к культуре, раздающей высокие оценки за непонятные успехи. Такой паттерн вызывает естественное стремление дистанцироваться от системы в более примитивную среду, где воображение не трудится, а пассивно скользит либо следом за практикой, либо в форме пустой мечтательности путем непроизвольного течения ассоциаций, когда аутистическое исполнение желаний защищает от признания своей никчемности. И поскольку работа над внутренними смыслами поведения отрывается от общепринятых его значений (навязываемых взрослыми), такое отношение к жизни чаще всего рассматривается как простое упрямство. Хорошо, если кроме формалистов родителей и педагогов в окружении ребенка найдутся взрослые, умеющие работать с воображением вне установленных шаблонов. Дети охотно и прочно «прилепляются» к ним (нередко вызывая вполне понятную ревность родителей), что позволяет развиваться как бы по двум направлениям (для формы в школе и для души вне школы). Если такой возможности нет, вероятность появления защитной позиции аутсайдера, готового формально признать свою никчемность, заметно увеличивается.
Наиболее уязвимый возраст - отроческий, когда детской впечатлительности и хорошей памяти становится мало для успеха, а родители и учителя требуют все больше. Неизбежное снижение успеваемости, когда школьным оценкам придают больше значения, чем они этого заслуживают, порождает внутреннее сопротивление. А иногда и внешнее. В семье (особенно матерей-одиночек) назревает конфликт из-за того, что ребенка тянет на улицу, где все понятно и доступно наглядному мышлению, а прежняя зависимость от взрослых начинает слабеть в свете предстоящей эмансипации. И чем дольше родители не хотят перестраиваться и принимать своего ребенка таким, какой он есть, тем трещина становится все заметнее. Возможность обойтись без науки в ее школьном варианте слишком привлекательна, чтобы не перевесить семейные привязанности.
Такой кризис успеваемости с утратой интереса к учебе в пятых -шестых классах после хороших оценок в начальной школе заметен почти у всех детей. Но у архаично мыслящих он глубже по сути и ярче по картине. Так что в крайних случаях не исключены такие эксцессы, как побег из дома или бродяжничество в какой-либо иной форме.
Изоляция в семье не противоречит архаичному способу мыслить, так как она сама по себе основана на подобном мироощущении. Родители и дети прекрасно чувствуют друг друга и перенимают мифы, основанные на предрассудках, без критики. Духовная поддержка со стороны родителей и готовность принять детей такими, какие они есть, уберегает чувство собственного достоинства от гнета системы и террора среды (больше воображаемых, чем реальных). И экологическая ниша была бы вполне приемлемой для адаптации, если бы не необходимость время от времени выходить за ее (ниши) пределы. Вероятность оказаться вне семейной защиты, когда самому придется отстаивать свои позиции - источник тягостных предчувствий. Такой паттерн инициирует стремление отгородиться от мира, где все чужое, в семье, где все свое. И с годами такой драйв только укрепляется, если доминирует стремление к отождествлению. Место обитания (родительская семья или собственная, когда придет время) превращается то ли в монастырь, то ли в крепость, набитую вещами и отношениями, имеющими символическое значение, совершенно непонятное людям со стороны. Комплекс отщепенца занимает прочное положение в мироощущении и самооценке. Нужно, чтобы сильно повезло встретить человека, готового если не принять, то хотя бы считаться с теми значениями, которые архаично мыслящий человек придает вполне обыденным переживаниям.
Наиболее уязвимым возрастом следует считать подростковый, когда эмансипация погонит из семьи наружу. И здесь кататимно мыслящих людей ожидает коварный сюрприз. Они обнаруживают, что среда вовсе не так враждебна, а напротив, вполне соответствует их образу мысли. Особенно примитивная и маргинальная. Тут-то они и становятся жертвами своей наивности, так как среда понимать-то понимает, но использует их в своих интересах. И пока подросток сообразит, что к чему, он успевает наделать немало ошибок. Вероятность хорошо воспитанных юношей и девушек оказаться в дурном обществе бывает вполне реальна, если слабый умом отличается решительным характером. Как в свое время заметил П.П.Блонский, примитивно мыслящие люди до начала полового созревания не отличаются своими манерами и интересами от сверстников, но, когда наступает возраст социального отчуждения, опускаются в культурном отношении [6]. Судя по описаниям, которые приводятся в подтверждение этого тезиса, речь идет о формировании позиции отщепенца, который ценит ближайшее выше масштабного (с учетом идеологии тех лет - явная деградация личности).
Запущенность - суровое испытание для любого ребенка. Но в данном случае она имеет некоторую специфику. Нравы социальной стихии не чужды внутреннему миру архаично мыслящего человека с раннего детства, так что в «уличном племени» он находит единомышленников чаще, чем в школе. Даже в дошкольном возрасте они чувствуют себя во дворе сравнительно лучше, чем обычные дети. Так что приноровиться к жизни на социальном дне им не так уж трудно. И это было бы не так уж плохо, если бы можно было всю жизнь оставаться «детьми подземелья» или «генералами песчаных карьеров». Но с началом школьной жизни приходится адаптироваться к системе. И здесь наглядность и конкретность мышления - большая помеха. Плюс невоспитанность, когда слово в качестве мотиво-образующей силы не только не принимается, но даже не понимается. В социальной стихии обещание - пустой звук, оно не опирается на страх когнитивного диссонанса, а вся воспитательная ситуация в начальных классах именно на этом страхе и строится. Жить среди чужих по нравственным началам - большая нагрузка не только для взрослых, но и для детей. Им приходится хитрить, изображая прилежание и послушание, чтобы скрыть истинный драйв - стремление «прилепиться» к взрослому из расчета на покровительство и снисходительное отношение к неудачам во взаимодействии с системой. Моральные установки покровителя большого значения (скорее даже никакого) не имеют. Хорошо, если это положительный человек, особенно из работников образования. Если не очень - все зависит от его (этого человека) маргинальных установок. Если его вообще нет, ребенок, а затем отрок и подросток, будет жить сердцем на улице, а в школе - лишь отбывать повинность. Комплекс изгоя, теряющего интерес к обществу, семье и государству, будет давать о себе знать все более отчетливо.
Наиболее уязвимый возраст - младший школьный. Первые контакты с системой имеют особое значение, так как ребенок невольно переносит на учителей свои непрожитые эмпатийные и аффилиативные потребности и ожидания. С ним нужно общаться эмоционально. Он не готов слушаться на когнитивном уровне. Тем более что именно способность оторваться от чувств в пользу мысли и есть слабое звено его психического склада. Естественно, в условиях обычного класса ни один учитель не может себе позволить такого обращения (ученики уже перестроились на иной стиль обращения и просто не примут такой манеры). Реабилитационный подход здесь возможен только в коллективе, где все дети примерно одной судьбы и схожего психического склада. Недаром для плохо воспитанных детей с задержкой психического развития нынче создаются специализированные образовательные учреждения интернатного типа. Однако здесь приходится считаться с тем, что когда примитивно мыслящие дети в большинстве, в роли инакомыслящих оказываются те, кто думает нормально (в том числе и учитель). На них обрушивается сплоченная неприязнь в самой разнообразной форме. Если же ребенок остается один на один с системой, равнодушной к его страданиям, маргинализация установок начнется в возрасте, когда детям еще нечего противопоставить воспитательной ситуации и они принимают ее как естественную. То есть и в последующие годы ничего не ждут от школы кроме неприятностей. Статус «выставляемого за дверь» будет принят характером за фундамент личности.
У обоих вариантов умственной недостаточности много общего в их школьной судьбе, так что в дальнейшем, когда мы будем по тому или иному поводу возвращаться к теме ограниченных интеллектуальных возможностей, то пользоваться термином «умственная отсталость».
Иначе воспринимающие (невропатичные)
Специфика восприятия достаточно хорошо описана в патопсихологии взрослых людей, когда: а/ нечеткость картины мира вызывает тревожно-невротические предчувствия; б/ неясность эмоциональной окраски отношений (эмпатийная и аффилиативная) лежит в основе сенситивности; в/ расплывчатость самовосприятия (на стыке эмотивного и когнитивного) выливается в психастеническую акцентуацию характера. Детям в этом смысле уделяется меньше внимания, хотя многие проблемы воспитания «пускают корни» именно в перцептивное пространство. При том, что вся возрастная психология считает узнавание важнейшей предпосылкой личностного развития «со-знания», как иногда акцентируют внимание авторы работ по педагогике [7,8]. Возможно, из-за того, что информационная неопределенность и вызванная ей напряженность понимаются как некий неизбежный фон, с которым нужно считаться в принципе, а на деталях и частностях можно не заострять внимания. Однако для нашего изложения они имеют вполне определенную ценность.
В младенчестве на первом плане, естественно, восприятие социальное. Еще не будучи дифференцировано как собственное переживание (осознанное ощущение), оно предстает как эмпатия в чистом (эмоциональном) виде. И если именно здесь слабое звено, ребенок оказывается в очень трудной ситуации. Когда, образно говоря, не удается отличить улыбку от оскала, страх давит с большой силой. Достаточно представить себе, как мы, взрослые люди, бываем озабочены, угнетены и подавлены, когда не уверены, что ясно разобрались в отношении к нам со стороны окружающих, которые влияют на нашу судьбу, чтобы (умножив на количество прожитых лет) понять и почувствовать, что происходит в душе ребенка. В крайних случаях такой страх выливается в так называемый ранний детский аутизм, когда ребенок одушевляет вещи и отталкивает от себя людей. Когда отклонение не столь заметно, проблемы общения выглядят как капризное упрямство, неумение выразить свои намерения . Особенно это заметно в начальной школе, где нельзя отсидеться в углу, как в детском саду. Зачастую по этой причине детей зачисляют в трудновоспитуемые из-за «неполноценности» (на родителей свалить ответственность нет оснований) и стараются «списать со счетов» под любым предлогом. В практике нашего центра педагогической реабилитации мы собирали по одному второгоднику первого класса от школы (всего 20 школ района) из числа самых «трудных» по мнению учителей. Все дети были именно с такого рода отклонениями. Первое полугодие их приходилось обучать общению (отставив учебные стандарты на потом). Когда же они привыкали жить не только сами по себе и при обращении к другим не кричать, щипаться, плеваться, а говорить нормально, уже второе полугодие шло в обычном режиме. В дальнейшем (как это бывает у детей с менее выраженными отклонениями) характер отличался застенчивостью, ранимостью, обидчивостью, а личность - склонностью придавать внутренним смыслам поведения больше, чем они этого стоили, но все это не выходило за рамки акцентуаций характера.
Тревожно-невротический склад дает о себе знать несколько позже, когда наступает время деятельности. Сфера обитания расширяется, неизвестного становится больше, нужно в чем-то полагаться на себя. Соответственно возрастают риски, вернее, чувство риска от среды, где не все четко воспринимается. Дети предпочитают держаться родителей. Инициатива же выглядит робкой и неумелой. С годами у «домашних сидельцев» зависимость от взрослых приобретает более сложные очертания, но стержень -освоено то, что осмыслено, а того, что требует интуитивного включения лучше избегать - остается. Когда же внутренние или внешние источники спонтанности подталкивают к освоению жизненного пространства, вынуждая отрываться от гарантов безопасности, очень вероятно и ожидаемо появление ипохондрических демонстраций. Расстройства питания, кожные высыпания, аллергические симптомы «на нервной почве» встречаются у младших школьников из числа тех, у кого восприятие мира недостаточно четкое, довольно часто. В дальнейшем лучшим компенсатором выступает семейная ориентация социальных предпочтений. Насильственное «выталкивание в жизнь» только усиливает психическую напряженность.
Психастеническую неясность самосозерцания, по-видимому, тоже можно заметить в достаточно раннем возрасте, но сама по себе она дает о себе знать сравнительно поздно. Когда человеку становится доступна рефлексия. В отрочестве, когда приходится воевать за социальные статусы, она выглядит как повышенная стеснительность, а в полной мере проступает у подростков, когда навязчивости входят в круг привычных отклонений и в дальнейшей жизни закрепляются как черта характера.
Следуя клинической логике, полагалось бы каждый вариант рассмотреть отдельно через призму ненадлежащего воспитания, но в этом нет необходимости по логике педагогической. В детстве такая сепарация доступна лишь на бумаге. В жизни все так смешивается, что лучше взять какой-то обобщающий термин для обозначения главного - психического напряжения в обыденных обстоятельствах. Мы остановились на «невропатии». Это понятие в психопатологии, психологии и физиологии высшей нервной деятельности интерпретируют с разных позиций. Но нас оно устраивает в том значении, которое мы предложили.
Педагогическая деприеация, воспринимаемая как равнодушная строгость, оставляет детские перцептивные сомнения неразрешенными. Он остается с ними один на один, так как не в состоянии не только объяснить, но и понять происходящее. Это служит неиссякаемым источником психического напряжения. В общении с такого склада детьми нужен интуитивный такт, чего и недостает педагогически ограниченным родителям и формалистам-воспитателям. Начальная школа лишь добавляет неуверенности в себе. Постепенно гаснущая надежда на понимание со стороны близких и окружающих неуклонно смещает жизненную активность в сферу воображения. Субъективная значимость избранных фантазией предметов и отношений отрывается от их общепринятых смыслов. Игрушки, а затем книги и животные занимают все больше места в мироощущении взрослеющего ребенка. Ведущий паттерн - ожидание от мира нечуткости и бестактности (которые пришли на смену страха наказания) доминирует в личностном строительстве. Он формирует стремление к идеальному в воображаемом мире (под аккомпанемент упреков в непонятливости и упрямстве). Побуждает создавать и закреплять смысловые барьеры, а драйв к собственным представлениям о смыслах бытия искажает представления о мире. Когда же приходит время формировать собственный социум (личные привязанности, семья, круг общения), невропатичные люди, воспитанные в условиях педагогической депривации, предлагают своим избранникам такие модели, вписаться в которые нормальным людям, как правило, не удается. На фоне этих разочарований возникает и крепнет психологическая защита, выражающаяся в готовности признать свою никчемность при сохранении внутренней самобытности и высокой самооценки. Смирившись с тем, что окружающие не поймут и не вникнут в их сомнения и предчувствия, «грубо забитые» невропаты, чьи тревоги и опасения по мере взросления смещаются в направлении тревожно-невротической ипохонд-ричности и психастенических навязчивых страхов, все глубже уходят в мистическое («Вообрази, я здесь одна, / никто меня не понимает, /рассудок мой изнемогает / и молча гибнуть я должна»).
Сочетание невропатичности с умственной недостаточностью усиливает тревожные настроения. И это понятно, так как если недостаточно ясно воспринимаемое еще и плохо осмысляется, информационных оснований для появления немотивированных опасений становится больше. Расстройства функций в раннем детстве здесь особенно вероятны. Ночные страхи, энурез, замедленное формирование речи, тики, встречаются достаточно часто. В дальнейшем присоединяются фобии самого разного содержания на почве страха остаться без родительской защиты. А в дальнейшем, когда удается так или иначе приноровиться к реальности, любая мистика, способная увести воображение дорогой аутистического исполнения желаний от необходимости вмешиваться в ход событий, прямо-таки липнет к людям такого склада.
Те, кого воспитывают в обстановке изоляции, получают столь необходимое им внимание, но в своеобразной форме. Родителям удается установить психологический контакт с ребенком особенно хорошо на почве схожих опасений. Получается как бы парниковое взаимообогащение тревожностью. Это позволяет чувствовать себя в безопасности, когда взрослые рядом, а чувство неуверенности и ожидание опасности отодвигается на границу семья - общество. И пока семья главнее других сфер (системы и среды), особых проблем не возникает. Даже в детском саду, где такого склада детям не очень комфортно, напряжение, которое накапливается за день, разряжается по приходе домой. «Панцирь отчуждения» начинает давить по мере того, как ребенку приходится брать на себя определенные обязанности перед обществом. Здесь практически с первых школьных лет возникают проблемы так называемого «неконструктивного общения». Хорошо, если ребенок упрямится, дерзит или хотя бы жалуется. Тогда учителю легче включаться в воспитание и корригировать ситуацию. Но значительно чаще «на поверхности» лишь замкнутость при внешнем послушании и достаточном прилежании. Страхи и опасения «уходят вглубь характера», врастая в привычную самооценку. Внутренние смыслы незаметно отдаляются от общепринятых значений. Воображение развивается быстрее, чем навыки общения. В непонятном мире (основное содержание паттерна) можно затаиться. Что и становится драйвом, который уводит к психологической защите в форме внутренней изоляции отщепенца (то, что в предыдущей главе мы обозначили термином splitting, не часто встречающемся в отечественной, но достаточно известном в зарубежной психологии). И в зрелом возрасте это позволяет более или менее успешно компенсировать свои недостатки за счет вполне приемлемого чудачества с налетом невротичности, далеко не всегда воспринимаемом самим человеком как страдание. Такого склада невротики обычно держатся за свои комплексы очень упорно, если даже и обращаются за помощью к психотерапевту. Поддакивая ему, они очень редко идут на реальное сотрудничество.
Трудности возникают, когда натура (отроческий поиск достойных позиций, подростковая эмансипация, желание любить) или ситуация (отъезд на учебу, призыв в армию, женитьба) вынуждают перейти границу отчуждения, несмотря на опасения. Направление драйва меняется. Теперь преобладает стремление втянуть в семейную форму отношений то новое, что предстоит освоить, а не выйти ему навстречу. Когда такое поглощение не удается, защита видоизменяется. В доступном, знакомом и податливом мирке начинают воплощаться недовольство собой, груз тревог, подозрительность. Семья становится тем, по выражению Ф.Перлза, «помойным ведром», куда уходят неотреагированные амбиции, страсти и прочие источники намерений [9]. Остальное социальное пространство утрачивает привлекательность. Изолированный невропат окончательно превращается в домашнего тирана, спекулирующего на своей беззащитности и беспомощности. Как отметил З.Фрейд, «что нас поражает в фобиях невротиков, так это не столько их содержание, сколько интенсивность. Страх фобий прямо неописуем. Иной раз складывается впечатление, будто невротики боятся вовсе не тех вещей и ситуаций, которые и у нас при известных обстоятельствах могут вызвать страх, а тех, которые они просто называют теми же именами». Вне семьи заложником такого эгоизма становятся те, кто не может от него уклониться (знакомые, любовники, домашние животные и т.п.).
Сочетание невропатичности с умственной отсталостью сильно утолщает скорлупу подозрительности. Мифы и аутистическое исполнение желаний зачастую почти полностью вытесняют обычные радости жизни, и без того трудно доступные измененному восприятию. Такого склада люди очень податливы к манипулированию с помощью самых примитивных способов воздействия на подсознательные мотивы поведения. Они часто встречаются среди последователей разного рода мистических учений. Глупый отщепенец с невропатическим складом характера среди сектантов встречается гораздо чаще, чем в обычной популяции. Его как бы принимают в некую виртуальную семью, где он чувствует себя спокойно, так как выдуманная сфера отношений готова принять его ожидания такими, какие они в его голове (в отличие от реальных людей, где все время приходится опасаться подвоха).
Социальная запущенность - самый неблагоприятный вариант небрежного и педагогически некомпетентного воспитания для детей, нечетко воспринимающих мир, общество и себя. Если их не понимают семья и система, то рассчитывать на приязнь и сострадание среды тем более не приходится. Страх сопровождает невропатичного ребенка с раннего возраста и всю последующую жизнь, так как, в отличие от обычного склада детей, которым тоже страшно в незнакомом мире, ему не на что надеяться и не на кого опереться. Он слишком рано замыкается в себе, и барьер неприятия любой новой информации производит на окружающих впечатление умственной отсталости, непонятливости, тупости. Позиция «не троньте меня, я нервный и несообразительный» усваивается с ранних лет и нередко становится фундаментом всего характера в последующие годы. Такое актуальное переживание определяет и направленность поиска защиты (драйв). Единственным конструктивным выходом из ситуации ребенок с детства видит покровительство, в поисках которого готов мириться с самыми непрезентабельными ролями и позициями. Зависимость от конкретного человека с готовностью принять его моральные ориентиры в качестве ценностей, а затем и смыслов поведения, действительно обеспечивает известную стабильность в окружающем мире. Она эффективна. Если такое покровительство надежно и долговременно. К сожалению, глупые и невропатичные не очень ценятся сильными и авторитетными. Так что время от времени приходится настраиваться на другого человека, каждый раз утрачивая какую-то долю искренности чувств. И, в конечном счете, остается лишь готовность демонстрировать привязанность, чтобы не гнали. В глубине души накапливается враждебность к покровителю. Обнаруживающая себя, как только тот становится уязвим или зависим.
Тяжелее всего детям такого склада дается обучение в начальной школе. Учителя, как правило, не вдумываются и не вникают в особенности восприятия, а ориентируются на успеваемость, прилежание, послушание. Вероятность того, что ребенка направят на психолого-медико-педагогическую комиссию для перевода во вспомогательную школу, достаточно велика. В нашей практике, когда психолого-педагогический консилиум взялся за дело именно с психологических, а не с медико-педагогических позиций (раньше комиссия называлась медико- педагогической), количество так называемых олигофренов сократилось в три раза, остальных детей перевели в классы коррекционного и реабилитационного направления. И действительно, стоило преодолеть «дефицит аф-филиативного чутья» и вернуть «эмпатийную настроенность», ученики как бы раскрылись для интеллектуального развития, заблокированного тревогой и фрустрацией.
Сочетание невропатичности с умственной отсталостью в обстановке педагогической запущенности означает, что нагрузка на психику возрастает троекратно, так что на вероятность того, что ребенок сам справиться с выпавшими на его долю испытаниями без реабилитационной поддержки, практически равна нулю. Комплекс изгоя, готового присоединиться к той среде и субкультуре, где не нужно оглядываться на ожидания семьи, общества и государства, формируется так рано, что становится основой внутренних смыслов поведения, добраться до которых с целью возродить интерес к нормальной жизни, очень проблематично. Здесь нужны простые, но мощные методы воспитания. Особенно если подростковый возраст, когда личность соглашается со своими ролями, уже миновал. Недаром такого склада люди время от времени поражают общественное мнение кардинальными поворотами своей судьбы (образно говоря, с панели в монастырь или наоборот). Хотя значительно чаще их место оказывается, по образному выражению Э.Крепелина, «между проезжей дорогой, работным домом и тюрьмой».
Иначе сочувствующие (психопатически предрасположенные)
Люди, которым предстоит стать «вечно пятнадцатилетними», отличаются от своих сверстников с детства не столь заметно, чтобы делать более или менее определенные прогнозы, но все-таки достаточно для неких предположений. У них нередко социальные инстинкты выражены слабее и не обеспечивают защитных реакций (страх оторваться от родителей, боязнь чужих взрослых, опасение остаться в одиночестве и т.п.), а те потребности, на которые опирается воспитательная ситуация (эмпатийной, аффи-лиативной, когнитивного консонанса) не достигают необходимой концентрации чувств. При этом неосторожность может выглядеть как смелость, а незаинтересованность в оценке со стороны взрослых как непослушание.
Такое соотношение сил в строительстве личности, когда спонтанность доминирует над соображениями (самовольство) несмотря на ясное понимание того, что от тебя ждут, в общем-то, присущее любому ребенку (воспитание и есть обучение навыкам смирять страсти разумом), здесь находится на грани трудновоспитуемости. Его слишком много. Чаще всего, родители и педагоги видят лишь некий избыток (эгоцентризма, упрямства, вредности, смелости, нахальства и т.п.), который хорошо бы сделать поменьше. И редко замечают лежащий в их основе недостаток, который нужно компенсировать. Естественно, вызвать интерес к альтруизму гораздо сложнее, чем бороться с эгоизмом. Здесь нужны не только твердость духа и последовательность усилий (что само по себе не часто встретишь у воспитателей), но и некий гуманистический дар, талант видеть в том, что раздражает, признаки того, что нуждается в жалости и сострадании. У родителей он иногда бывает, у педагогов никогда.
В дальнейшем многое зависит от специфики характера. Одни предпочитают спокойную жизнь и прячут слабое ядро личности с недоразвитой Я-концепцией под конформной прочностью слоя ролей-функций. Хорошие манеры достаточно надежны, но время от времени «моральная дефективность» (как это индивидуальное отличие называли предки) обнаруживает себя. Стоит зазеваться и мимовольная бестактность шокирует окружающих. Равно как неожиданная асоциальность. Знакомые и даже близкие люди, привыкшие считать такого человека надежным и внимательным (хорошее воспитание как бы само собой подразумевает известную душевную тонкость и принципиальность), вдруг наталкиваются на полное отсутствие сострадания, грубость, анэтичность. Изображение чувств рано или поздно дает сбой, хотя и не всегда означает разрыв отношений. В умелых и терпеливых руках все возвращается на свое место. Без того доверия к социальной надежности, которым не следует обманываться, но можно мириться, чтобы сохранить привязанности.
У других «беспокойное ядро» вынуждает постоянно и безуспешно «искать приключения на свою голову» то в одной роли-функции, то в другой. Но поскольку именно неспособность переносить жизненный опыт во внутренние смыслы поведения (от функций к принципам) и является уязвимым местом людей такого склада, именно статусы, на которых все прерывается, и страдают больше всех. Их (статусы) меняют как перчатки, исходя из обстоятельств, что выглядит как истерическая сценичность или «перманентная влюбленность». Предки обозначали такой вариант как «истерию театральную», так как «очередное разочарование» чаще всего бывает не лишено конверсионной окраски. В подростковом возрасте это еще более или менее простительно, но с годами приходится все больше цепляться за тех, кто тебя принимает ипохондрическими демонстрациями или даже неприкрытым попрошайничеством.
Третьи зацикливаются на своих неудачах, ища виновных на стороне, так как строительство Я-концепции раз за разом не получается, несмотря на упорство и упрямство. Сначала достается родным и близким, а затем, когда социальное пространство расширяется, а толку нет, ощущение беспомощности переносится на остальных по принципу «это вы ненавидите меня, а не я вас», приобретая паранояльный оттенок.
Четвертые, чувствуя себя не в силах двигаться сквозь ролевые структуры личности, остаются «вечно эмансипированными». Внутренние смыслы их поведения как бы отворачиваются от нормального пути развития (некая экзистенциальная эмиграция от реальности) в мистику условных ценностей, создавая впечатление шизоидной отгороженности. У талантливых людей такое отчуждение (splitting) может даже компенсировать проблемы адаптации. Как заметил З.Фрейд, художник творит, не оглядываясь на действительность (в отличие от ремесленника). Если его мироощущение совпадает с ожиданиями народа, он пророк. Если нет, ему остается утешать себя тем, что потомки будут более проницательны, чем современники.
Естественно, у каждого варианта своя предыстория в детстве, и их можно было бы рассматривать по отдельности. Однако, сохраняя принятый нами стиль, мы хотим избежать несомненно интересной, но громоздкой детализации и за основу возьмем то, что их объединяет, а не разъединяет. То есть - недостаток инстинктивного начала, лежащего в основе стремления к отождествлению себя с обществом. В детстве мешающем «слиться с коллективными интересами», а в зрелом возрасте - обусловливающем то равнодушие к людям (подмеченное издавна), которое вынуждает людей с «ретардацией личностного развития» при всей внешней активности - социальной и не очень - «брести своей безлюдной дорогой», оставаясь, по выражению Э.Кречмера, «угрюмыми, замкнутым и недоброжелательными по характеру».
К сказанному остается добавить, что на втором плане (с точки зрения онтогенеза личности) более или менее отчетливо дает себя знать слабость высшей нервной деятельности. Процесс возбуждения зачастую не сменяется торможением, а переходит в уравнительную и парадоксальную фазы. Это обусловливает появление своеобразных переживаний. Наряду с обычными для подобного склада людей ночными страхами, сноговорением после эмоционально насыщенных событий, склонностью к обморокам, истерической скованностью движений и речи в состоянии душевного волнения, отражением в сновидениях событий прошедшего дня, плохой переносимостью алкоголя, приходится считаться и с более серьезными расстройствами. Так называемые (по И.П.Павлову) фазовые состояния извращают обычные реакции. Появляется тяга к тому, что должно отталкивать чисто инстинктивно. Например, признаки гниения угрожают отравлением, заражением и прочими бедами. Однако стоит присмотреться к влечениям детей (да порою и взрослых) с психопатической предрасположенностью, как легко заметить, что их тянет свалка, помойка, а не чистая лужайка у ручейка. И вообще, отвратительное (что иногда привлекает маленьких детей с неустоявшейся высшей нервной деятельностью) в более старшем возрасте может быть привлекательным вопреки самому правильному воспитанию. Да и с ослаблением страха смерти, который может парадоксально переходить во влечение к ней, приходится сталкиваться не так уж редко, когда речь идет о самоубийстве подростков [10,11].
В обстановке педагогической деприеации дети такого склада быстро обучаются притворяться. И это немудрено. Ведь в обстановке, когда тебе недостает чувств для того, чтобы интуитивно соответствовать ожиданиям окружающих, хорошие манеры - самое эффективное средство приноровиться к ним. И в целом такую установку можно было бы считать вполне адаптивной, если бы не одно «но». Людям такого склада с детства приходится концентрировать внимание, чтобы не попасть впросак, и такая когнитивная напряженность легко переходит в обидчивость и озлобленность. Когда от ребенка требуют только то, что ему трудно и неинтересно, а заглянуть в душу и понять, какой ценой дается послушание, не догадываются, тот затаивает враждебность и это вполне естественно. Такой паттерн не может не формировать эгоцентрической установки освободиться от обязательств, налагаемых внутренне чуждой культурой. Ставка на лозунг «посей привычку, пожнешь характер» перестает работать. Соответственно формируется и драйв на поиски круга общения и социальной среды, где можно ограничиться соблюдением формальных отношений (не требуется подтверждать искренности чувств). Скромные запросы аутсайдера, пренебрегающего атрибутами карьеры, но отрицающего авторитеты, вполне вероятны в качестве психологической защиты.
Наиболее уязвимым возрастом является отроческий, когда спонтанность, подавляемая угнетающим воспитанием, начинает реализовываться делинквентным поведением исподтишка. Чувство личной ответственности, на которое делает ставку типичная воспитательная ситуация, и есть слабое место характера. Кроме того, недостаток интуиции во взаимодействии с окружающими, когда она не сигналит о вероятной опасности сближения с социальной стихией, может стать причиной весьма сомнительных инициатив. Хорошо воспитанного ребенка начинает (к изумлению и огорчению родителей и педагогов) тянуть к себе «дурное общество», где он может вести себя хуже других (по неопытности). Если при этом ребенок смел -его эксперименты вполне могут выйти за пределы «приемлемой криминальности», если робок - попасть в зависимое положение от среды, которая любую слабость эксплуатирует беззастенчиво и жестоко.
При сочетании «моральной дефективности» с умственной отсталостью нажим воспитательной ситуации переносить бывает еще труднее. Здесь достаточно вероятен регресс к инфантильному стилю общения с окраской беззащитности в примитивно-ипохондрические тона.
Сочетание с невропатичностью делает ребенка (а в дальнейшем и взрослого человека) излишне зависимым от перепадов настроения.
Изоляция, с присущей для нее переоценкой субъективно значимого и отстраненностью от забот реального мира, позволяет детям такого склада чувствовать себя спокойнее в атмосфере изливающихся на них эмоций со стороны, что компенсирует недостаток собственных. Когда над ребенком не довлеет страх когнитивного диссонанса, ему живется легче, но само развитие уходит в сторону от магистрального пути. В зависимости от силы характера человек с детства бывает либо склонен беззастенчиво использовать привязанность окружающих («пусть весь мир прогнется под нас»), либо ограничиваться эксплуатацией только близких отношений. Податливый социум способствует развитию и закреплению эгоцентризма. И стремления сохранить свое привилегированное положение, освободив его от необходимости выходить в тот мир, где ты чужой. Когда родители нацелены на отчуждение от социума (не всегда по невротическим, порой по этическим или идеологическим мотивам) дети с недостаточностью социальных инстинктов превращаются в истинных заложников традиций. В дальнейшем их можно называть не «вечно 15-летними», а «вечно 12-летними». При всей дальнейшей эрудиции и широте взглядов те из числа психопатически предрасположенных, кто воспитывался в обстановке семейной изоляции, никогда не поднимаются в своем самосознании до внутреннего конфликта в связи с когнитивным диссонансом с собственным «Я». Так что даже ощутимый социальный успех за счет неплохих деловых качеств не освобождает их от ощущения своей обособленности. Своеобразного комплекса «отщепенца, которого не понимают».
Соответственно выглядит и драйв, позволяющий: а/ замкнуться в мире домашних (семейных) ценностей с истерической окраской своих претензий на право тиранить тех, кто любит; б/ остаться в инфантильном статусе под патронажем сильного члена семьи; в/ замкнуться в ипохондрической обособленности. Варианты разные, но суть одна - сохранить за собой право жить как бы понарошку, не связывая функции с принципами узлом статусов, за которые нужно бороться. Оставляя возможность еще присмотреться к жизни, подождать с решениями, что может тянуться до глубокой старости. С годами эта защитная тенденция примитивизируется до банального паразитизма, если ситуация будет тому способствовать.
Наиболее уязвимым периодом развития бывает возраст, когда ребенку нужно переходить от отождествления к отчуждению. Чувства ответственности, на котором базируется доверие окружающих, недостает. Оно вообще очень интуитивно по сути. Так что отличать достойное и отталкивающее приходится с помощью ума. Ум требует для своего развития жизненного опыта, а это и есть слабое место воспитанного в условиях семейной изоляции. Неосторожный шаг в направлении социальной стихии может иметь плачевные результаты. Если не удается своевременно улизнуть в семейную экологическую нишу. Во всяком случае, остается констатировать, что если не среди правонарушителей, то жертв преступлений, людей с недоразвитой личностью, воспитанных в условиях социальной изоляции, заметно больше, чем в среднем по популяции.
Сочетание умственной отсталости с моральной дефективностью делает семейную изоляцию единственно возможной ситуацией, при которой доступны конструктивные отношения с обществом.
Сочетание с невропатичностью наполняет мир воображения опасениями и тревогами самого причудливого свойства.
Запущенность при недостатке социальной интуиции всегда опасна тем, что среда не прощает наивности и играет на ней самым беспардонным образом. Это в условиях семейной изоляции или даже педагогической депривации психопатически предрасположенные дети могут играть на чувствах близких, пользуясь умом и хитростью. Во дворе им приходится мириться с тем статусом, который удается завоевать. Чаще всего, довольно скромным. Дети, возбуждение которых легко переходит в истерику и расстройство функций (несовершенство психофизиологической регуляции организма), особенно уязвимы и стараются держаться так, чтобы им не приходилось конфликтовать. Если есть возможность проводить время в общении с животными, они (дети) привязываются к ним как к опоре в чуждом мире. Некоторым живое воображение и коммуникативность, освобожденная от естественного страха маленького перед взрослым, позволяет «прилепиться» к каким-нибудь покровителям. Дошкольники, попадающие в милицию за бродяжничество, чаще всего бывают именно такого склада.
Естественно, придя в школу, они готовы принять заботу системы, если та не драматизирует недостатки воспитания (настроена на реабилитацию, а не на дискриминацию). Но, во всяком случае, им приходится нелегко. Ощущение своей чужеродности, когда сверстники живут иными интересами, не оставляет. Так что актуальное переживание состоит в эмоциональном отчуждении. Очень нередко прикрываемом компенсаторно-уступчивой манерой поведения, которой обманываются (и нередко) недальновидные учителя. Соответственно формируется и защитная тенденция - скрывать своё за фасадом общепринятого. Тот разрыв смысловых значений, без которого не обходится любая психическая средовая дезадаптация.
Известное облегчение, хотя и неконструктивное, приходит в возрасте, когда у сверстников стремление к отождествлению пойдет на спад и начнет меняться стремлением к отчуждению. Сложившаяся привычка чувствовать себя внутренне независимым позволяет бравировать перед сверстниками, которые на пороге ранней юности чувствуют себя очень неуверенно, заглядывая в собственную душу. Сейчас на какое-то время у психопатически предрасположенных людей наступает своеобразный звездный час. Хулиганы интересуют сверстниц, а хулиганки сверстников. Явные мезальянсы шокируют родителей хорошо воспитанных подростков. Но долго так продолжаться не может. Плохая интуиция во взаимодействии с людьми быстро дает о себе знать. И если не удалось «зацепиться» за социально положительную семью, статус изгоя возникает на горизонте судьбы с большой степенью вероятности.
Сочетание с умственной отсталостью усугубляет давление среды и с ранних лет оставляет за ребенком, а потом и взрослым, статус помыкаемого.
Сочетание с невропатичностью грозит такими эксцессами, как токсикомания, самоповреждения, упорные неврозы.
Иначе мотивированные (инфантильные)
Дети, чьи темпы развития отстают от сверстников, попадают в трудную ситуацию не из-за своих индивидуальных отличий (они бы с ними чувствовали себя вполне спокойно), а оттого, что общество и государство не допускают никакого индивидуализма в сроках предъявления результатов воспитания. В школу нужно идти в семь лет, в армию - в восемнадцать, нести ответственность по закону - в четырнадцать и т.д. и т.п. Все нужно делать вовремя и осваивать положенную программу в срок. Кто отстает, того напрягают. Инфантильным все время приходится делать то, что не очень интересно (под давлением взрослых), а расслабляться в компании тех, кто помладше (если это доступно) по своей инициативе. На языке техники одновременное усилие в разных направлениях называется «раздрай». Думается, что этот термин годится и для этого случая.
В раннем детстве, пока дети еще не обязаны что-то целенаправленно делать, а просто живут, отставание почти незаметно, но по мере того, как ребенку приходится приноравливаться к системе, обстоятельства усложняются. Уже в начальной школе, где игра неуместна, камнем преткновения выступает низкий интерес к учебе (педагоги называют этот феномен недостаточной мотивированностью). Умом такие дети не отстают от сверстников, но заставить себя сосредоточиться у них недостает стимула, (страх когнитивного диссонанса не довлеет). Так что соблазн оторваться от дела и пустить воображение путем непроизвольных ассоциаций (пустая мечтательность желательна в этом возрасте каждому) у них гораздо больше, чем у их сверстников. Он не встречает должного противодействия. Учителю постоянно приходится возвращать их внимание к тому, что делается в классе. Тут необходимо терпение. У педагогов его не так уж много. Воспитательная ситуация окрашивается конфликтными тонами. «Лень» начинают искоренять привычными методами.
В средних классах, когда отроческая психология заставляет детей активно искать достойные роли и позиции (возраст героических мечтаний), страх когнитивного диссонанса смещается в социальное пространство. А его запоздалое появление во взаимодействии с учителями оказывается некстати. И поскольку ребенка перестают понимать как сверстники, так и учителя, энергия развития уходит как бы в сторону. Дети ищут общества тех, кто не озабочен своим имиджем. Такихже, как они, или отстающих по другим причинам (умственным, социальным, физическим). В дворовых клубах, кружках разного рода для неодаренных детей, где руководители нацелены на удержание детей в коллективе, а не эксплуатацию выдающихся способностей, их можно встретить почти всегда. Особенно когда это в той или иной мере обеспечивает общение с животными. Инфантильные отроки - настоящие любители собак. Если родители понимают своих детей и не просто перебрасывают на них заботы о своих питомцах (которые самим надоели), а позволяют подобрать тех, что психологически подходят (добрые, большие, умные, привязчивые), фрустрации обыденной жизни можно заметно уменьшить. Во всяком случае, в чем-то противостоять уходу в виртуальный мир, что в наше время доступно любому, кто чувствует себя отчужденно. Естественно, потом заботы о животном лягут на плечи взрослых, но это уже другая тема. Пока же родителям нужно облегчать ситуацию здесь и сейчас. Тем более что и в школе, где учителя перестали командовать (как в начальных классах) и сделали ставку на состязательность, накапливаются проблемы с успеваемостью. Интерес к учебе появился, но навыков самостоятельно удовлетворять его недостает. Без индивидуальной внеклассной работы обойтись, чаще всего, не удается.
В подростковом возрасте, когда эмансипация погонит сверстников прочь от взрослых, инфантильные еще не видят и не понимают, зачем им нужна свобода, которая ничего хорошего не приносит. Самосознание еще дремлет, и следовать ожиданиям старших (а те приветствуют послушных и вежливых подростков) кажется естественным или, во всяком случае, не зазорным. В поведении появляется своеобразная солидность подражания. Но ее надежность иллюзорна. Всякое подражание полно сомнений, неуверенности в себе, тревожных ожиданий. На этой почве возникает множество самых разнообразных неврозов: аллергических кожных высыпаний, расстройств аппетита (анорексии или булимии), навязчивостей как фобиче-ского, так и волевого (ананкастного) характера. Должно пройти некоторое время, чтобы пришло стремление вступить в диалог с собой и начать работу по строительству личности. Чаще всего оно приходит к инфантильным тоже с запозданием, когда от человека ожидают известной зрелости мотивов. И бывает перегружено тягостными ожиданиями неудач и нестыковок с окружающим миром, опыт которых накопился с детства.
В условиях педагогической деприеации, когда учителя и родители совместными усилиями загоняют ребенка в шаблон традиционных экспек-таций, спонтанность личности уходит в воображение, мало связанное с повседневной реальностью. Воспитательная ситуация навязывает много условных ценностей, принимать которые заставляет ум, а не побуждает чувство. Это создает устойчивое фрустрационное напряжение, так что и актуальное переживание связано, главным образом с желанием освободиться от необходимости изображать то, что не хочется. А драйв - уйти в общество, где не мешают играть и воображать. Но поскольку взрослые контролируют образ жизни детей (на то и депривация), улизнуть к играющим во дворе не так просто. Приходится больше полагаться на собственную фантазию и отождествлять себя с кем-то или чем-то отвлеченным. При этом ценность официального признания своей значимости не теряет. Дети остаются детьми (а похвалу ценят даже самые маленькие). Так что надежда со временем превратиться из гадкого утенка в лебедя остается в полной сохранности. Лишь с годами, по мере того, как груз разочарований, которые демонстрируют взрослые, будет оседать в душе, она (надежда) постепенно трансформируется в комплекс аутсайдера.
В подростковом возрасте реальный конфликт с родителями, во-первых, не по силам, во-вторых, в нем не чувствуется необходимости. Привычка подчиняться еще не изжита, а стремление к отождествлению явно доминирует над отчуждением. В группе сверстников это делает юношу или девушку «белой вороной», от кого лучше держать секреты подальше из опасения, что тот (та) проговорится по наивности. Остается держать дистанцию со сверстниками и откладывать эксперименты, необходимые для строительства личности, на более поздний возраст. Что не очень хорошо, так как за ошибки в те годы спросят гораздо строже.
Особенно уязвим для инфантилизма отроческий возраст, когда сверстники, чье самомнение подогревается героическими мечтаниями, начнут смеяться над наивной мечтательностью. Сейчас особенно вероятен уход детей и подростков такого склада, угнетаемых воспитанием, в виртуальное пространство. Компьютер для детей такого склада в такой воспитательной ситуации - настоящий друг.
Сочетание с умственной отсталостью еще больше разочаровывает взрослых, нацеленных на успех воспитательных усилий. А возможность оторваться от надоедающих экспектаций во внутренний мир невелика из-за примитивности воображения. Приходится искать реальную среду из тех, с кем можно пообщаться свободно. Ребенка начинает «тянуть во двор» к огорчению близких. И дело может дойти до побега из дома. Во всяком случае, такой вариант не нужно упускать из вида.
Сочетание с невропатичностью усугубляет функциональные расстройства, сопровождающие фрустрационнное напряжение, и делает так называемые детские неврозы очень упорными.
Сочетание с психопатической предрасположенностью окрашивает защитные реакции инфантильно-истероидными оттенками.
Социальная (семейная) изоляция на первых порах защищает от завышенных ожиданий со стороны общества и государства. Детей опекают, с ними играют, не драматизируют неважные успехи в школе, помогают выполнять домашние задания и при этом искренне сопереживают. Развитие личности идет темпами, которые присущи ребенку. Но бесконечно в семье не отсидишься. Коллектив заявляет свои требования, а возрастная психология начинает подталкивать к отчуждению. Ситуация вызывает напряжение, образно говоря, извне. Положение «крайнего в команде», которому не то, чтобы недоступно, но неинтересно оправдывать ожидания окружающих, вызывает стойкую неприязнь к тому, что составляет ценности и интересы системы и среды. Комплекс отщепенца пускает корни вглубь характера. Семья же (родительская или супружеская), где такого склада люди стараются забаррикадироваться, становится заложницей инфантильной тирании. Причем задолго до совершеннолетия.
Дело в том, что родители, которые предпочитают возводить психологические барьеры между семьей и обществом, любят играть с детьми. Они включаются в общение как бы на равных. Но руководить игрой и участвовать в ней - вещи разные. Нормальный взрослый человек ведет и организует игру, но не стремится к победе. Во всяком случае, не должен этого делать. Или только обозначать свое стремление и огорчение от проигрыша более или менее артистично. С маленькими детьми это получается у каждого. Но по мере того, как дети растут, состязание приходится изображать все более искусно. Тут и скрывается подвох. Если игровые отношения затягиваются до возраста, где они уже неуместны, условность ситуации начинает подменять саму жизнь. Дети начинают придавать серьезным вещам игровые смыслы, и взрослые теряют свое нравственное преимущество. Тем быстрее, чем им было свойственно поддаваться соблазну под видом увлечения воспитанием «черпать эмоции» из игры с детьми, а не отдавать их.
Наиболее уязвимым возрастом при таком воспитательном подходе является отроческий, когда уход в семейную экологическую нишу становится наиболее вероятным, но внешне не ведет к заметным инцидентам и даже нравится родителям. Проблемы внешнего свойства приходят позже и выражаются в разнообразных неудачах при устройстве личной жизни, за что и приходится рассчитываться семье, куда повзрослевший ребенок возвращается все чаще и остается там все дольше.
Сочетание с умственной недостаточностью усугубляет сепаратистские настроения и способствует тому, что ребенок уходит в экологическую раковину быстрее, чем обычно. Недоверие к системе и боязнь среды делают его пригодным исключительно для семейного уклада жизни. Он это чувствует и с целью (а по большей части бессознательно) сохранить свой статус держится за роль беззащитного ребенка. У женщин это получается вполне естественно, у мужчин не лишено истероидной демонстративности. Картину завершает более или менее выраженная ипохондричность.
Сочетание с невропатичностью расцвечивает картину самыми разнообразными фобиями.
Сочетание с психопатической предрасположенностью заостряет эгоцентризм до крайности.
Социальная запущенность инфантильных детей - не редкость. Дело в том, что у родителей, которые заводят детей невзначай, игнорируя необходимость готовить организм матери и отца к этому ответственному шагу и уберегать плод от вредных воздействий, генотипические характеристики потомства нередко довольно сомнительны. К чему прибавляется скудное питание и плохой уход в младенчестве. Так что двор, на который полагаются недостойные родители, получает зачастую не лучших представителей человеческого рода. И стоит присмотреться к тем детям, что играют в нем целыми днями, чтобы убедиться - с более или менее развитыми и воспитанными играют запущенные, которые их на несколько лет старше, а разницы не видно. Когда обычные дети расходятся по домам, те остаются одни и им приходится общаться со старшими. Приноравливаясь к тому, что есть. Недаром среди тех, кто составляет «уличное племя» инфантильных немало, если не большинство. Им приходится самим налаживать взаимопомощь и поддержку, так как среда безжалостна, а на школу полагаться не приходится. Там с младшими можно общаться разве что на переменах, а в классе нужно соответствовать возрасту. И понятно, что отсутствие интереса к учебе расценивается как умственная отсталость. Перевод в школу для детей с задержками психического развития (если не во вспомогательную) обычно не заставляет себя ждать. Если такая возможность имеется. В противном случае психология изгоя, не надеющегося на официальную поддержку, формируется еще в начальных классах, а дальше только укрепляется. Так что актуальное переживание полностью связано с потребностью найти покровителя любым способом.
По мере взросления социальное отчуждение, навыки которого усвоены с ранних лет, плавно трансформируется в маргинальные ориентации на самом примитивном уровне. Детская наивность преступников из числа социально неустроенных людей давно описана криминологией.
Сочетание с умственной отсталостью ускоряет маргинализацию.
Сочетание с невропатичностью весьма вероятно обусловливает стремление защитить себя от любого вмешательства извне, максимально ограничив общение с окружающими (вплоть до жизни в собачьей будке).
Сочетание с психопатической предрасположенностью нередко способствует тому, что в стремлении зарекомендовать себя, чтобы быть принятым в «уличное племя», по детски наивные, но не чувствующие опасности дети становятся жертвами опасных экспериментов (задыхаются токсическими парами, попадают под электричество, падают с высоты и т.п.).
Иначе реагирующие (носители мозговых дисфункций)
В детском возрасте так называемая органическая недостаточность центральной нервной системы (исключая клинические варианты, когда ребенок нуждается в серьезном лечении, а то и в инвалидизации, например, детский церебральный паралич), проявляет себя «минимальной мозговой дисфункцией» (в дальнейшем - ММД). Ее основные признаки - моторная гиперактивность и дефицит активного внимания. В литературе можно встретить и другие аббревиатуры, например, BMD (brain minimal damage) в патохарактерологическом подростковом опроснике А.Е.Личко, или СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) в отечественной литературе по этой проблематике [12,13]. Непоседливая импульсивность, лишенная эмоциональной вовлеченности, выглядит как суетливость и раздражает окружающих. Естественно, прилежание и послушание даются детям такого склада с большим трудом, а проблемы общения возникают чуть ли не ежедневно. Недаром в известной работе (для своего времени) «Учителю о детях с отклонениями в развитии» Власова Т.А. и Певзнер М.С. перечисляют такие качества как: активность; примитивность влечений; поверхностность привязанностей; отсутствие ранимости; драчливость; недостаток внимания; самодовольство; отсутствие когнитивного диссонанса. Эпитеты, образно говоря, режут слух. И если в раннем детстве, когда игра не требует особой сосредоточенности, отвлекаемость внимания если не желательна, то хотя бы простительна, то по мере вовлечения ребенка в организованную деятельность она начинает все больше мешать работе. Так что «бестормозным» детям приходится испытать на себе гнет системы (на помощь которой родители поначалу сильно надеются). И дело здесь не только в учителях. Психическое напряжение нарастает и за счет того, что сверстники, особенно в начальных классах, не любят тех, кто ведет себя как «шут гороховый», а те, кто постарше, забавляются их недостатками с присущей этому возрасту безжалостностью. К подростковому возрасту «бессмысленная спонтанность» уменьшается и зачастую сменяется вялостью, что само по себе тоже не очень хорошо, но все-таки позволяет избавиться от постоянных эксцессов, присущих детству.
В условиях педагогической деприеации постоянное ожидание окрика лежит в основе актуального переживания, формируя негативное отношение даже к близким людям. Взаимное недопонимание закрепляет упрямство и своеволие. Ребенок стремится вырваться из-под давления воспитательной ситуации в среду, где можно играть без определенных правил. И с ранних лет тянется во двор, к вящему огорчению родителей, которые стараются максимально правильно организовать уклад жизни. С годами стремление к улице крепнет и становится упорнее. Сопротивляться ему удается все меньше. Приходится мириться с тем, что ребенок выбирает для общения довольно примитивную среду, где игра бывает самой непритязательной и простой. Во взаимодействии с системой, а потом и с семьей нарастает трещина.
Наиболее уязвимым возрастом бывает отроческий, когда напряжение, накопившееся в младшем школьном из-за того, что родители хотели перебросить на школу проблемы воспитания и занимали проучительскую позицию, а педагоги безоговорочно требовали «быть таким, как все», получает возможность вырваться наружу. Побеги из дома или уличная безнадзорность без побега становятся истинным бичом приличной семьи. Если контроль за поведением ребенка удается сохранить, упрямство и стремление превратить в игру серьезные занятия переломить значительно труднее. С течением времени у взрослых появляется все более отчетливо заметное желание откреститься от проблем воспитания и все списать на непреодолимую силу аномально измененной психики. Зацикленные на своей непогрешимости взрослые начинают искать врача, чтобы за диагнозом «психопатизация на органически измененной почве» чувствовать себя более уверенно. К сожалению, врачи охотно идут им навстречу.
Сочетание с умственной отсталостью лишает ребенка единственного шанса сохранить конструктивные отношения со школой, который давала ему живость ума, цепкость памяти и хорошее воображение. Суетливый ученик, отстающий в учебе, вряд ли может рассчитывать на сострадание формалистов от педагогики при любых обстоятельствах.
Сочетание с невропатичностью встречается довольно часто и в условиях трафаретного применения стандартных методов обучения и воспитания неизменно выливается в детские неврозы. Тем паче, что организация автономного управления физиологическими функциями обязательно страдает при органической недостаточности центральной нервной системы в той или иной степени. Ночной энурез у такого склада детей и без излишнего давления - обычное дело, а в обстановке педагогической депривации встречается очень часто. Причем затягивается чуть ли не до подросткового возраста. Почему родители не догадываются ослабить нажим в такой ситуации, лично меня в своей практике всегда сильно удивляло.
Сочетание с ретардацией личностного развития придает воображению дополнительную наивность и образность. Полет фантазии становится истинным спасителем от угнетающего воспитания. С годами привязанность к компьютерным играм может стать как конструктивным выходом из ситуации (при овладении навыками работы с информацией), так и одним из вариантов вредной и неконструктивной зависимости.
В целом же трудности в реализации естественных социальных стремлений (общий темп развития не нарушается и эмпатийные, аффилиа-тивные, когнитивно обусловленные потребности дают о себе знать своевременно), вызванные отклонениями в организации психической деятельности, оставляют в душе устойчивое ощущение неудачника. Так что комплекс аутсайдера вполне вероятно может сформироваться еще в школьные годы.
Изоляция разделяет адаптивные проблемы на семейные и остальные. Родители, отгораживая ребенка от общества, берут на себя серьезную нагрузку обеспечивать переключение внимания в темпе, не свойственном взрослому человеку. Это сильно утомляет даже при самом благожелательном отношении к ребенку. Ситуация усугубляется тем, что ответственность за неудачи в школе, особенно по части дисциплины, родители подобного склада нередко перекладывают на педагогов, которые «думают только о себе». Почувствовав поддержку за спиной, ребенок с дефицитом внимания и не старается работать над собой (разумно и рационально использовать моменты, когда удается запомнить главное, если ждать и готовиться уловить это главное). Он переключается на семью, где обеспечить развитие при помощи интеллектуальных игр (приноравливаясь к недостаткам психического склада) удается далеко не всегда, если не сказать почти никогда. И поскольку от неудач в школе, да и в среде, где тоже не жалуют тех, кто суетится без толку, деться некуда, недовольство и раздражение тоже уходят под крышу дома. Однако со временем, когда возрастная психология начинает требовать все-таки выходить за рамки внутрисемейных отношений, со стремлением обрести среду общения, где бесцельное существование позволяет переключаться на что угодно по собственному усмотрению, приходится считаться. Так что тяга к самой непритязательной «улице» детей такого склада из приличной семьи не должна вызывать особого удивления (особенно - осуждения с подозрением, что к детям в ней относятся хорошо только для вида, что, к сожалению, очень свойственно официальным лицам, принимающим меры в связи с детской безнадзорностью). Пресловутая разнузданность сильно привлекательна и может стать причиной даже побега из дома и бродяжничества при самой благоприятной обстановке воспитания.
Наиболее уязвимым является отроческий возраст, когда снисходительное отношение близких уже не в состоянии компенсировать неудачи в школе. И если характер не столь решителен, чтобы удрать во двор (или двор не принимает), семейная обстановка начинает окрашиваться гневливой раздражительностью, зачастую не лишенной истероидной демонстративности. Отзвуки ее уходят и в школу, где весьма нередко за ребенком закрепляется статус «тупоумного кривляки». Такая защитная реакция по типу демонстративной оппозиционности встречается нередко и столь же часто диагностируется как «ранняя психопатичность на почве мозговой дисфункции». Педагоги и врачи всегда и быстро находят общий язык, когда семья не дает повода для критики.
Сочетание с умственной отсталостью усиливает изоляционистскую позицию семьи, готовой защищать ребенка от «придирок» со стороны учителей, которые «не хотят замечать проблесков способностей». До подросткового возраста это позволяет держать скорлупу экологической ниши более или менее прочной, но затем эмансипация в любом случае начнет будить стремление к отчуждению. Хорошо, если его (это стремление) можно реализовать в рамках «большой семьи», где родственники позволят, например, пожить у тетки или дедушки. В уличной среде подросток может оказаться под влиянием и с его неопытностью и несообразительностью стать жертвой самых низкопробных интересов социальной стихии, в которую он окунется «очертя голову».
Сочетание с невропатичностью вынуждает ребенка все время липнуть к родителям, изводя из своей гиперактивностью. Взаимное раздражение на много лет окрашивает стиль внутрисемейных отношений, так что спад инициативы в подростковом возрасте (даже при сохранении навязчивых страхов и тревожных предчувствий) приносит облегчение как родителям, так и самому ребенку.
Сочетание с ретардацией личностного развития может сделать семью основным полигоном для весьма сомнительных инициатив с детства, но особенно в отроческом и подростковом возрасте. Уход из дома с разрывом отношений по достижении самостоятельности возможен и об этом не следует забывать.
В целом же, при всем многообразии вариантов расстройства адаптации, вероятнее всего ребенок останется или вернется в семью, которая была его прибежищем, и будет сохранять дистанцию с системой и средой. Но для этого потребуется некоторое время и груз огорчений и неудач.
Социальная запущенность, когда «бестормозность» сочетается с «отвязанностью», делает детей истинными заложниками социальной стихии в ее самых неприглядных проявлениях. В школе их даже не хотят понимать, так как они несут с собой в ее стены навыки и привычки, совершенно неприемлемые в нормальном коллективе, так что статус «озлобленного дезорганизатора» закрепляется за ними с первых шагов в организованном сообществе. Тем более что диагноз «задержка психического развития по органическому типу» не заставляет себя ждать. Чужие в семье и системе, такие дети, если не удастся найти покровителя, слишком рано остаются один на один с проблемами средовой адаптации и отчуждение пускает корни в саму спонтанность. А дальше характер определит выбор жизненной позиции. Смелые и решительные в отроческом, а особенно - в подростковом возрасте ищут социально враждебную среду, где готовы согласиться на скромные роли ради участия в чем-нибудь антиобщественном. По мере накопления соответствующего опыта они могут вполне рассчитывать на более достойные роли в криминальной среде. Те, кто не отличается такими качествами, чаще становятся игрушкой в руках лидеров, которые используют импульсивность и несообразительность страдающих минимальной мозговой дисфункцией для забавы или достижения своих (как правило, нехороших) целей.
Наиболее уязвимый возраст - младший школьный, когда, натерпевшись во дворе от сильных и жестоких ребят, ученик готов отождествлять себя с коллективом и ждет облегчения судьбы. Статус неприветствуемого переживается очень тяжело, а когда он трансформируется в статус бойкотируемого - надлом в душе не удается залечить даже правильно организованной реабилитационной педагогикой. Шрам остается, хотя и сглаживается с годами.
При сочетании с умственной отсталостью рассчитывать на приязнь в школе тем более не приходится. Сближение с маргинально ориентированной средой происходит как бы само собой.
Сочетание с невропатичностью ведет к тому, что с раннего детства дети стараются отгородиться от мира доступными им способами, чаще всего самыми примитивными. Здесь многое зависит от возможности прилепиться к кому-нибудь из взрослых. Если такие находятся, дальнейшее развитие идет в экологической нише и сильно зависит от обстановки в ней. Если нет - предсказать, куда повлечет ребенка его воображение, просто невозможно.
При сочетании с ретардацией личностного развития дети стараются оставаться среди младших столько, сколько позволяют обстоятельства. Так называемый «вторичный инфантилизм» здесь встречается особенно часто.
В целом, социально запущенным детям с минимальной мозговой дисфункцией, особенно осложненной другими психическими недостатками (а чаще всего именно так и бывает), очень трудно налаживать конструктивные отношения с семьей и системой. Это продолжается и в зрелые годы. Да и в среде им редко достаются престижные роли, так что психология изгоя, который ориентируется лишь на близких ему по судьбе, возникает и закрепляется с ранних лет.
Соматически ослабленные (астенизированные)
В отличие от взрослых, которые могут отдыхать, сколько им заблагорассудится, дети работают над собой каждый день, так что утомляемость тормозит развитие. Если силы восстанавливаются, то за время каникул или еще как-нибудь ребенок в состоянии догнать сверстников, если такой возможности нет, приходится мириться с более скромной позицией, чем раньше. Естественно, это влечет за собой проблемы психической средовой адаптации, так как родители и учителя тоже должны приноравливаться к изменившимся условиям, а мы прекрасно знаем, что взрослых, готовых считаться с обстоятельствами, гораздо меньше, чем тех, кто готов насмерть стоять на давно утраченных позициях и приносить жертву за жертвой на алтарь собственных иллюзий.
При педагогической толстокожести воспитателей (родителей и учителей), когда требования «подтянуться» игнорируют реальные возможности ребенка, тому приходится либо искать способы достучаться до взрослых, либо уйти в мир воображения, постепенно отчуждаясь от психологически неподъемной ситуации. Чем раньше начинаются проблемы, тем вероятнее ипохондрическая перестройка отношений, чем позже, тем отчуждение от реальности в мир воображение встречается чаще.
Паттерн. Обида на взрослых, которые не хотят вникать в обстоятельства, а лишь настаивают на достижениях. Ожидание неудачи. Страх очередных порицаний.
Драйв. Поиск понимающей и сочувствующей среды.
Защита. Уход в мир воображения с одухотворением игрушек, животных или неких отвлеченных образов, мистическая ориентация фантазий.
Наиболее уязвимым возрастом является отроческий, когда требования и ожидания начинают давить со всех сторон и статус «тихого дурачка» нависает над формирующейся личностью. В таких обстоятельствах отрыв духовных ценностей от социальной реальности вполне ожидаем.
При сочетании с умственной отсталостью в условиях педагогической депривации астения усугубляет чувство безнадежности и рано выключает волю из борьбы за достойное место в коллективе. Враждебность к культуре, от лица которой родители и учителя выставляют свои требования, уходит глубоко в мотивы поведения.
При сочетании с невропатичностью ипохондрические страхи появляются вполне закономерно и закрепляются как способ избежать давления со стороны родительских амбиций.
При сочетании с ретардацией личностного развития вполне логично удерживать инфантильное мироощущение с регрессом до статуса, который позволяют обстоятельства.
При сочетании с минимальной мозговой дисфункцией истощаемость побуждений становится ведущим компонентом поведения, когда любое проявление активности быстро окрашивается раздражением и слезами с гневливой истероидностью.
В целом преобладает тенденция защититься уходом от напряжения и отказом от борьбы (достаточно эффективный способ подняться над ситуацией), что способствует формированию психологии аутсайдера, чей внутренний мир оберегается от любой интервенции со стороны.
Изоляция позволяет долго скрывать утомляемость от столкновения с требованиями системы, когда родители берут на себя много работы вместо ученика. При этом их собственная невротическая предрасположенность незаметно «перетекает в психику» ребенка, усиливая психологический барьер с реальностью.
Паттерн. Стремление при любом неблагоприятном воздействии прятаться в скорлупу семейных отношений закрепляет тревожные опасения, индуцированные родителями, как собственные.
Драйв. Эмансипация, неотвратимая для подростка, будучи лишена возможности экспериментировать в социальном пространстве, реализуется в рамках устоявшихся семейных отношений как враждебность к близким, напоминая аутизм.
Защита. Комбинация внутренних смыслов поведения, продиктованная воображением, стиснутым узким социальным пространством, выглядит как утрированный индивидуализм.
Наиболее уязвимый возраст, когда подспудные изменения статусных ориентации всплывают на поверхность, - переход от отрочества к подростковой отчужденности.
В сочетании с умственной отсталостью «наведенная невропатич-ность» становится индивидуальной характерологической чертой.
В сочетании с невропатичностью ипохондрическое развитие личности в целом весьма вероятно.
В сочетании с ретардацией личностного развития регресс к инфантильному мироощущению встречается довольно часто.
В сочетании с минимальной мозговой дисфункцией раздражительная слабость, совершенно неприемлемая в школе и среде, усиливает влечение в семью как экологическую нишу.
В целом страх оказаться вне тепличной обстановки, где созрели устойчивые невропатические комплексы, закладывает основы психологии отщепенца, чьи взгляды на жизнь отличаются от общепринятых не без враждебности, замешенной на тревожных опасениях относительно происходящего в социальной реальности.
Астенизированные дети страдают от запущенности больше всех из-за своей беззащитности (среда не склонна покровительствовать слабым). В каком бы возрасте ни появилась повышенная утомляемость, она обязательно вызывает чувство страха (в природе больной ищет нору).
Паттерн. Обида на семью и систему, которые не могут защитить от среды.
Драйв. Найти покровительствующего человека или компанию, где можно было бы не чувствовать изматывающего ожидания агрессии.
Защита. Зацепиться за статус убогого, покушение на которого было бы недостойным для сильных, а покровительство выглядело хорошо.
Наиболее уязвимы дошкольный и младший школьный возраст, когда социальная стихия в неконтролируемом детском сообществе еще очень жестока в своей близости к природе (безжалостной и целесообразной).
В сочетании с умственной отсталостью астения усиливает чувство беззащитности и стремление уйти в экологическую нишу под чье-то покровительство любой ценой.
В сочетании с невропатичностью астения способствует появлению и закреплению таких расстройств, как энурез, логоневроз, ночные страхи, в возрасте, когда обычно они детьми изживаются.
В сочетании с ретардацией личностного развития инфантильное, как способ защиты, удерживается до последней возможности.
В сочетании с минимальной мозговой дисфункцией астения у запущенных детей лишает их каких-либо надежд на успехи в школе, обрекая на отчуждение, чаще всего приводящее к деперсонализации (среда не склонна принимать детей такого склада).
В целом формируется психология изгоя, если и цепляющегося за социальный статус, то исключительно в качестве сателлита своего покровителя. Оставшись же один на один с социальной средой и обществом, люди такой судьбы, выжившие в обстановке гнетущего страха, испытывают чувство враждебности, под покровом смирения готовое прорваться наружу самым неожиданным образом.
Так выглядят крайние варианты психической средовой дезадаптации в период личностного развития, когда позиция неудачника становится для человека естественной, а успех воспринимается как случайность (по Э. Хекхаузену). Естественно, в жизни они встречаются довольно редко в «чистом виде». Обычно в реальной судьбе это лишь некие тенденции, которые не определяют, а только влияют на нее. Переплетаясь между собой, они формируют сложный ландшафт, меняющийся с возрастом. Искусство диагностики в том и состоит, чтобы расплести их тонкие нити, в клубке которых кроются источники напряжения.
В более общей форме причины социального отчуждения можно классифицировать по тем признакам, которые подсказывает сама жизнь. В аутсайдеры человека гонят педагогические толчки к недосягаемым целям, установленным системой и примкнувшей к ней семьей. Примитивно мыслящие скрываются в мире, созданном их простенькой фантазией (который порой влечет своей загадочной пустотой более совершенные натуры). Нев-ропатичные уходят в невроз, как в монастырь (по 3. Фрейду). Инфантильные оставляют за собой игровое отношение к ответственности, связанной с успехами в жизни. Органики дожидаются времени, когда можно вырваться на волю, с облегчением топча навязанные им привычки. Астенизирован-ные упаковывают свой внутренний мир во внешне податливую, но непроницаемую оболочку. В отщепенцы человека готовят в семье, где ложные представления о мире становятся причиной неконструктивного выбора смыслов поведения. Примитивные становятся заложниками «наведенной» или «индуцированной» невротичности своих родителей. У инфантильных игровая девальвация ценности достижений освобождает от необходимости бороться с обстоятельствами. Органики становятся домашними тиранами. Астенизированные всю последующую жизнь любовно укрепляют барьер с действительностью при посредстве разного рода хобби и односторонних увлечений. В изгои человек дрейфует под давлением среды, когда система и семья бросают его на произвол судьбы. При этом у примитивно мыслящих самосознание остается в рудиментарном состоянии, что производит впечатление «задержки психического развития» или даже олигофрении. Невропатичные склонны юродствовать. Инфантильные остаются «вечно 12-летними». Органики зачастую становятся «неряшливыми неудачниками». Астенизированные вырастают забитыми мечтателями.
Для каждого из них социальное отчуждение выступает как способ примирения с самим собой, так что, работая с такими людьми, не следует забывать, что войти в общество им гораздо труднее, чем жить на его обочине. Советская социальная доктрина пыталась переломить ситуацию, но безуспешно. Нынче восстанавливается сложная картина социального ландшафта, где людям маргинальной ориентации остается пространство для жизни. Но дело движется медленно и с трудом. На общественно бесполезные мотивы поведения мы все еще смотрим подозрительно и оцениваем человека в первую очередь по его поступкам. Однако шаг за шагом роль и место перевоспитания и искоренения занимают взаимопонимание и сосуществование. Чему остается только радоваться.
Логика диагностического мышления
В своей работе с конкретным человеком психолог редко встречает так называемые «чистые случаи», где признаки того или иного отклонения были бы очевидны и явно доминировали. Разные по своему происхождению недостатки переплетаются своеобразным образом и дают некий суммарный эффект, распознать в котором роль и значение тех или иных тенденций не так просто. К тому же наши смежники и партнеры мыслят по-своему и делают выводы на своем языке. Так что у одного и того же ребенка может быть несколько диагнозов. С неизбежным соблазном возложить ответственность на того, кто более решительно высказался. По принципу «коли есть диагноз, то дальше дело не мое». А дальше вступает в силу привычка домысливать то, что неочевидно (присущая любому не очень компетентному специалисту). Получив конкретную формулировку, например, «последствия родовой травмы в форме органической недостаточности центральной нервной системы», педагог (а также врач, психолог, юрист и пр.) вспоминает, что написано в учебнике по этому поводу и дает ход воображению, приписывая ребенку то, что у него должно быть, не смущаясь отсутствием фактов. Или узнав, что родители разошлись, а с отчимом отношения не ладятся, на это списывают все отклоняющиеся поступки. Воображение вообще коварный помощник того, кто берется истолковывать мотивы чужого поведения. Так что мы напоминаем некоторые советы именно психологу.
«Его советы ориентированы на интересы человека, с которым работают другие, тогда как диагнозы тех, кто действует, нацелены исключительно прагматично на результат этого действия. Он не должен упускать из вида, что: а/ диагнозы представляют собой упрощения и не воздают должное индивидуальности; б/ диагнозы приводят к стигматизации и затрудняют реабилитацию; в/ даже правильный диагноз иногда не несет в себе никакого практического смысла; г/ диагностические системы пренебрегают измерительными понятиями, которые в исследовании личности более плодотворны, чем типологические; д/разные системы диагностических классификаций не совпадают по существенным позициям» [15].
Сотрудничая с педагогами, врачами, психотерапевтами, юристами, психолог не должен терять своей профессиональной идентичности. Он обязан синтезировать информацию таким образом, чтобы, будучи знатоком ребенка, а не только его отдельных характеристик, иметь цельную картину его сильных и слабых сторон. Недаром в психологии так популярны термины «профиль», «поле», «пространство» - одним словом, «ландшафт». С такой установкой мы и намерены рассматривать присущие нашей специальности способы выявлять, интерпретировать и комбинировать факты в движении мысли от повода к факту защитного поведения.
Поводы обращения к психологу бывают разные. Важнее всего, естественно, когда сам ребенок, проникшийся доверием, жалуется на то, что заставляет его тревожится, опасаться, бояться, обижаться, негодовать. Но чаще всего он просто тянется к психологу и тому нужно самому спросить, вызвать на откровенность, разговорить. Родители еще не привыкли к школьному психологу и зачастую просто не знают о его существовании, но когда у ребенка возникает конфликт, могут и обратиться. Тогда поводом будет желание получить объяснения того, что происходит между учеником и педагогами. Иногда приходится разбираться в причинах отклоняющегося поведения, подлежащего административному наказанию. Но чаще всего в роли заказчика на психологическую помощь выступают педагоги в связи с проблемами школьной адаптации. При этом взрослые обычно сразу хотят получить какую-нибудь практическую пользу. Торопиться не следует.
Прежде всего, следует составить мнение о тенденциях адаптации. В самой общей форме. Анализ позиций, занимаемых ребенком в семье, системе и среде, потребует информации, которую никто в готовом виде не предоставит просто потому, что об этом специально не задумывался. Так что здесь потребуется основательная работа. Объем ее будет зависеть от готовности педагогов и родителей к сотрудничеству с психологом. И возможности получить и сопоставить полученные с их помощью данные. Плюс рассказ самого ребенка о своих впечатлениях. А далее, используя схему, которую мы предложили в первой главе, когда говорили о потребности в социальном статусе, наметить вектор движения мысли в направлении предположительного способа защиты (исключение третьего, экологическая ниша, деперсонализация). Сделав коррекцию на специфику возраста, можно с той или иной степенью вероятности очертить некое пространство, в котором накапливается психическое напряжение и возникают предпосылки психической средовой дезадаптации.
Следующим шагом будет установление того, что принято называть почвой.
Поскольку речь идет главным образом о школе, начать, по-видимому, стоит с того качества, от которого зависит успех в основном виде деятельности - учебе, и в качестве исходного факта взять возможности интеллекта и развитие ума. Здесь, в отличие от врача, внимание которого нацелено на врожденное слабоумие (олигофрению), когда самосознание (основа личности) не формируется вовсе, и педагога, для которого имеет значение способ взаимодействия абстракта и образа, психолога интересуют в первую очередь сообразительность, проницательность, интуиция, креативность - те качества, которые относятся больше к адаптивности, чем к эрудиции. Интеллект как способность ориентироваться в жизни и выражать свои переживания общепринятым способом.
Эмоциональная окраска когнитивного ему (психологу) важнее, чем формальные характеристики мышления как такового. В частности, для того чтобы работать с учеником, нужно ясно представлять себе, понимает ли тот происходящее или растерян, находится во власти воображения и созданных им мифов, уверен в своих знаниях или испытывает давление информационной неопределенности. Иначе эмоциональный барьер не позволит даже приблизиться к смысловому, который всегда отделяет поначалу человека, обратившегося за помощью, от того, кто берется ему помочь.
Затем определить, в какой мере человеку свойственно устанавливать ассоциации между впечатлениями на основе логики (по частоте встречаемости фактов, совпадении событий, на основе теории), а в какой - ката-тимно. В последнем случае можно не сомневаться, что и остальные характеристики архаичного мышления будут в той или иной мере влиять на расстановку приоритетов в картине мира. И это понятно, ибо чувственный фон определяет предвзятость мысли и податливость воздействию как извне (внушение на основе сопереживания), так и со стороны воображения (очарованность фантазией).
Составив мнение о степени развития «личностно ориентированного интеллекта», нужно ознакомиться и с эрудицией. Широта кругозора позволяет надеяться, что он знает много вариантов поведения, которые можно взять за образцы в поисках выхода из проблемной ситуации. Будучи знаком с людьми, которые предпочитают иные нравы, традиции, взгляды, он усилием своего «социального интеллекта» в состоянии преодолеть «ненависть варвара к чужеземцу», противопоставить неприветствующей социальной среде другие внутренние смыслы поведения и успокоиться, да и во внутреннем конфликте не быть заложником принципов, которые устарели или потеряли в силе убеждений.
Ознакомившись с адаптивными возможностями интеллекта, следует определить, в какой мере индивидуальные особенности высшей нервной деятельности могут препятствовать взаимодействию с окружающим миром и собственной личностью. Например, когда вязкость мышления раздражает близких (и педагогов), создавая у них впечатление несообразительности и лени, а стремление подхлестнуть темп психических процессов является причиной затяжных конфликтов с весьма серьезными последствиями. Или перцептивная недостаточность принимается за робость и побуждает стимулировать решительность обидными приемами. Не говоря уже о минимальной мозговой дисфункции, носителей которой наказывают гораздо чаще, чем они этого заслуживают. Практика убеждает, что житейский опыт родителей и стандартная подготовка учителей не гарантируют умения отличать психическую несостоятельность от дурного характера.
Третий шаг - установка специфики темперамента. И хотя современная психология предпочитает вместо классических четырех видов его различные уточняющие характеристики эмоционально-волевой организации, принцип остается прежний - врожденная манера поведения. Так что гипертимность с тенденцией игнорировать интересы окружающих, тревожная готовность с пессимистическим уклоном, флегматичная интровер-тированность или ровная устойчивость (стабильность) вполне сопоставимы с традицией, особенно если к ним добавить представления об экстра-вертированности.
Данные о темпераменте важны для оценки серьезности отклонения или расстройства. В патопсихологии есть понятие «гомономности» и «ге-терономности» симптома, что означает: если он укладывается в присущую человеку от рождения манеру реагировать на происходящее, особого противоречия с природой нет и терапевтические перспективы лучше; если переживание чужеродно по отношению к складу психической деятельности, нужно предполагать нарушения на уровне биологической регуляции функций, так что полагаться надлежит больше на фармакологию, нежели на психотерапию.
За темпераментом следует характер в его фенотипически обусловленных проявлениях. Здесь необходимо сгруппировать предпосылки неконструктивного поведения вообще в представления об адаптивной устойчивости и «месте наименьшего сопротивления обстоятельствам». Другими словами, обозначить вероятность того, что называется «реакцией почвы» (по С. Жислину), когда ответ на стечение обстоятельств, а то и выбор мотивации в целом, зависят не столько от ситуации, сколько от имеющихся предрасположений. Тотальных, когда, например, истерик на любые огорчения (и радости) реагирует как истерик, или парциальных, когда ситуация как «ключ к замку» подходит к акцентуированной черте характера.
И наконец, сориентироваться, какое значение имеют идеи в мироощущении человека и его самосознании; то есть личностный аспект. И прежде всего, установить, в какой мере усвоены нравственные ориентации под влиянием просвещения с его образами и примерами, которые следует переносить во внутренние смыслы личности. Сделавший это человек придает нравственным категориям серьезное значение и с высоты достигнутого может регулировать чувства, возникшие на уровне психофизиологических процессов. «Высокий дух тяготится телом». Способность к отчуждению от общепринятых смыслов и диалогу с собой позволяет психологу использовать разум для коррекции тревог, страхов, неуверенности в себе. Вместе с тем появляются и обиды на общество, не считающееся со статусом человека, взаимное недопонимание, что может в известной мере нев-ротизировать.
Особенно если развитие достигло уровня идеалов и убеждений, жить в соответствии с которыми дано не многим, но тем, кто поднялся до этого уровня, уготованы серьезные испытания при взаимодействии психической спонтанности с ролями-принципами. Зато остальные проблемы психофизиологического, психического и характерологического свойства могут быть решены быстро и конструктивно благодаря развитым навыкам отчуждения.
Завершает анализ исходных данных некая обобщающая картина (профиль, пространство), где слабые места определяются по возможности появления тревоги при определенных обстоятельствах. Как заметил Р. Кэттел, факторы, отражающие индивидуальные различия, можно бесконечно вращать вокруг «тревоги» и «экстраверсии». Так что, приняв за основу адаптивную готовность выстоять или дезадаптивную - бежать от конфликта, мы рассматриваем свойства человека под определенным углом зрения.
При этом не следует забывать, что ни по одному из обозначенных направлений не будет количественно верифицированных выводов. Математически достоверные результаты отдельных исследований остались на стадии подготовки суждении. Здесь же мы только распознаем и соотносим, т. е. переходим к искусству атрибуции. Наша цель - окинуть взором ландшафт поля (по К. Левину), на котором будет разыгрываться драма конкретного расстройства, имеющего свои поводы, причины, закономерности развития, психологические защиты и разрушительные последствия.
И лишь когда составлено ясное представление о том, с кем мы работаем, можно переходить к анализу актуального переживания. При этом зачастую первичные сведения о ситуации, послужившей поводом к обращению, отходят на второй план. Дело в том, что любой из нас склонен судить по себе о том, что должен переживать человек при тех или иных обстоятельствах. И нередко оказывается, что тот, с кем мы работаем, невольно подыгрывает нам с учетом своих представлений о том, как, по его мнению, мы склонны оценивать обстановку. Его воображение, наслаиваясь на наше, в состоянии увести диалог далеко в сторону от реальности. Здесь не следует забывать хрестоматийное правило собеседования, которое гласит, что хорошо звучащий мотив сильно отличается от истинного. Нужно быть достаточно уверенным в том, что Вы установили искренний контакт, чтобы двигаться дальше. Порой на это уходит много времени, но жалеть его не следует.
Доминирующее стремление подводит нас к выводам о способе психологической защиты от проблем адаптации, которые не могут быть решены конструктивным способом.
Мы обозначили основные этапы движения мысли в той последовательности, которая логично ведет от исходных данных к итоговым выводам. Естественно, на каждом из них (этапов) информации может быть и много, и мало, а результат надежен и не очень, но каждый нужно пройти. И хотя у любого специалиста обычно возникает соблазн положиться на интуицию и сократить дистанцию, тем более, что люди, которые обратились за помощью, сами не любят затягивать обследование, поддаваться ему не стоит. Исходные данные нужно получить, анамнез собрать, почву изучить, актуальное переживание выявить, ситуацию оценить, стремление определить, защитную реакцию установить. Лишь после этого мы можем утверждать, что именно вызывает психическое напряжение на стыке между диспозитивным и ситуативным факторами дезадаптации; на-сколько глубоко защитные тенденции ассимилированы характером; в ка-кой мере отклонения в развитии личности влияют на ценностно-ролевые установки; какие комплексные переживания будут беспокоить человека в будущем.
Литература
1. Сухарева Г.Е. Клинические лекции по психиатрии детского возраста. М., 1965.
2. Лупандин В.М. Психологический анализ легких форм интеллек-туальной недостаточности. М., 1980
3. Славина Л.С. Индивидуальный подход к неуспевающим и недисциплинированным ученикам. М., 1958.
4. Ганнушкин П.Б. Избранные труды. М., 1964.
5. Унт И. Индивидуализация и дифференциация обучения. М., 1990.
6. БлонскийП.П. Избранные психологические произведения. М.,1988.
7. Максимова Н.Ю., Милютина Е.Л. Курс лекций по детской психоневрологии. Ростов-на–Дону. 2000.
8. Степанов В.Г. Психология трудных школьников. М.,1996.
9. Перлз Ф. Практикум по гештатльттерапии. Внутри и вне помойного ведра. М., 1995.
10.Гурьева В.А. Психопатии в подростковом и юношеском возрасте. М.,1971.
11.Бадалян Л.О. Детская неврология. М., 1984.
12.3аводенко Н.Н. Как понять ребенка: дети с гиперактивностью и дефицитом внимания. М., 2000
13.Сиротюк А.Л. Синдром дефицита внимания с гиперктивностью. М., 2005.
14.Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. М.,2000.
15.Клиническая психиатрия. / Под ред. Г. Каплана, Б.Сэдока. М.,1994.
Источник: Алмазов Б. Н. Психология проблемного детства.
|
Профилактическая работа психолога в школе